Смерть | Страница 10

Надежды и тревоги
Прошли, как облака,
Благодарим вас, боги,
Что жить нам не века.
Что ночь за днем настанет,
Что мертвый не восстанет,
Дойдет и в море канет
Усталая река.

Монотонно раскачиваются машины, монотонно звучат окрики, монотонно идет дождь. Вода льется на наши головы и на головы убитых на передовой, на тело маленького новобранца и на его рану, которая слишком велика для его бедра, она льется на могилу Кеммериха, она льется в наши сердца.
Где-то ударил снаряд. Мы вздрагиваем, глаза напряжены, руки вновь готовы перебросить тело через борт машины в придорожную канаву.
Но больше ничего не слышно. Лишь время от времени — монотонные возгласы: «Внимание — провод». Мы приседаем — мы снова дремлем.

Даже перед смертью стоит как следует выспаться!

— Да что же, я не перестаю думать о смерти, — сказал Левин. — Правда, что умирать пора. И что всё это вздор. Я по правде тебе скажу: я мыслью своею и работой ужасно дорожу, но в сущности — ты подумай об этом: ведь весь этот мир наш — это маленькая плесень, которая наросла на крошечной планете. А мы думаем, что у нас может быть что-нибудь великое, — мысли, дела! Всё это песчинки.
— Да это, брат, старо, как мир!
— Старо, но знаешь, когда это поймёшь ясно, то как-то нынче всё делается ничтожно. Когда поймёшь, что нынче-завтра умрёшь и ничего не останется, то так всё ничтожно! И я считаю очень важной свою мысль, а она оказывается так же ничтожна, если бы даже исполнить её, как обойти эту медведицу. Так и проводишь жизнь, развлекаясь охотой, работой, — чтобы только не думать о смерти.

— Никто из нас не бывает готов.
— К посвящению в рыцари?
— К смерти.

Всё живое движется, а то, что движется, может быть сильным, изящным или смешным, ему недоступно лишь одно — отрешённое величие неподвижного и застывшего. Смерть — в ней было подлинное величие, в ней человек достигал завершённости, да и то на короткое время.

Когда умирает кто-то из близких, жалеешь не только его: жалеешь весь прежний свой мир, который без этого человека меняется очень сильно. Мертвый уходит на тот свет, но и живые оказываются в новом мире, где его больше нет, и тоже должны учиться жить по-другому.

— Они не могут просто молча сдохнуть? — Любава у нас такая добрая с утра бывает.

В индийских Ведах, написанных четыре тысячи лет назад, говорится, что кремация необходима для того, чтобы душа могла вырваться из ловушки в виде нечистого мертвого тела.

Я пожелал бы ему счастливой жизни… Но теперь могу пожелать лишь достойной смерти.

Извините, если помешал, сегодня действительно прекрасный день, чтобы умереть.

— Глупость несусветная, — сказал я. — Все эти громкие слова и красивые позы… «они не пройдут», «все-таки она вертится», «родина или смерть», «готов умереть за свои убеждения» — все это становится чушью, когда приходит настоящая смерть… Все это — для детей. И для взрослых, которые ими манипулируют…
Наталья одобрительно кивнула.
— Но она все-таки вертится, — сказал я. — Ведь так? Она вертится, а они не пройдут, родина остается родиной, даже если смерть становится смертью, и никто не готов умереть, но иногда проще умереть, чем предать…

Но жизнь и в тяготах легка,
а смерть и в праздности горька.

Смерть сама по себе не так страшна, жизнь бывает куда страшнее.

Смерть заставляет нас забыть слабости тех, кто ушел навсегда, оставив нам только запоздалые сожаления.

Выбора-то никакого у нас нет. Раньше всегда была какая-то богема, творческий андеграунд, куда можно было уйти, если выяснялось, что мейнстрим не для тебя. Ну, или там преступный мир, или религия, наконец. А сейчас — ничего, одна система, всё остальное куда-то подевалось. И людям остаётся выбирать между системой и… и смертью, получается. И ничего не поделать, из этого круга не вырвешься.

Я изучил их – до кончика иголки каждого шприца. Могу наугад пройтись по всем этажам вслепую. Люди, работающие тут, равнодушны к чужим страданиям. Они пластмассово улыбаются, фальшиво соболезнуют, с поддельной горестью смотрят на ваши мучения и думают: осталось пять минут до обеда, успеют ли они дойти до столовой, пока не остыл борщ из тушёнки? Видя боль и смерть ежедневно на протяжении многих лет, поневоле очерствеешь. Я их не осуждаю – по сути, мы схожи в восприятии мира. В белых домах страданий умирают слишком часто и слишком страшно. Вы сами рискните по двадцать раз в день ТАК переживать и расстраиваться – поседеете раньше времени, сердце раздерут по кусочку.

— Жизнь и есть риск, камлот. Все входят в мир одним и тем же путем, а вот способов покинуть его — не счесть. Естественные… случайные… и умышленные.
— Какой бы ты выбрал?
— Я бы выбрал время и место. Сильнее всего людей страшит неизвестность, когда и где.

До нее он не мог получать наслаждение иначе, чем опьяняясь зрелищем крови и смерти… Но в конце концов все разрушилось. Магия всегда рано или поздно рассеивается и реальность вступает в свои права…

По бокам тропинки растет трава. Почему — то сегодня она выглядит не так, как всегда. Чем дольше я смотрю на дорожку, тем больше убеждаюсь, что на крыльце и на дорожке безопасно, но трава таит угрозу.

Оказывается, нужно умереть, чтобы тобой заинтересовались.

Забавно, что, даже умирая, человек продолжает бороться за власть. Хочет сам определить способ смерти, назначить точную дату. Наговорит себе чего угодно, лишь бы сохранить видимость контроля.

Мы со временем понимаем, что родители не могут ни сами спастись, ни спасти нас, что всех, кто попал в реку времени, рано или поздно подводным течением выносит в море, то есть, короче говоря, мы все уходим.

Вспомните некоторых умерших людей — людей, слишком тонко чувствовавших жизнь, чтобы жить: Сильвию Плат, Ван Гога, Вирджинию Вулф, Джексона Поллока, Примо Леви и, конечно, Курта Кобейна. И кого-нибудь из ныне живущих: Джорджа Буша, Арнольда Шварцнеггера, Усаму бен Ладена. А теперь поставьте мысленно галочку напротив имен тех людей, с которыми вам хотелось поговорить за бутылочкой чего-нибудь, и посмотрите, будут ли это уже умершие люди или кто-то из ныне живущих.

Своей жизнью мало-помалу мы пестуем смерть. Но это — лишь одна из истин, которые мы должны усвоить.

Она призывала смерть, — но горе не разбивает, а только еще тверже скрепляет звенья цепи, связывающей нас с жизнью.

— Магистр Нуфлин при смерти? Как такое может быть? — ошеломленно переспросил я.
— А чему ты удивляешься? — пожал плечами Джуффин.
— Это как-то не вяжется с его имиджем, — растерянно объяснил я.

— Что ты будешь делать, если я умру?
— Если ты умрешь, я хотел бы тоже умереть.
— Чтобы не расставаться со мной?
— Да. Чтобы не расставаться с тобой.

Беспощадными должны быть те ураганы, что заставляют просить душевного покоя у пистолетного дула.

На пороге смерти мама, вероятно, испытывала чувство освобождения и готовности все пережить заново. Никто, никто не имел права плакать над ней.

— Нет, я не хотел… тебя убивать… только смотреть, как ты умираешь.
— Зачем?
— Думал, что смогу… полюбить тебя… умирающую…
— Только тогда?
Он посмотрел на нее.
— Да… наверное…

Такой уж издревле порядок идёт:
В годину ли смерти, в годину ль рожденья
Героям не делают предупрежденья.

Перед смертью все равны.