Французский роман

Сажать в тюрьму людей за их пороки — это главный прием диктатуры. Вы даже не отдаете себе отчета в том, что невольно способствуете возрождению моральных норм фашизма.

Книга моя закончена, осталось только её написать.

Жизнь — это долина слёз.

Капиталистический принцип «все, что приятно, — необходимо» так же глуп, как христианская покаянность «все, что приятно, — грех».

У французской правовой системы и католической религией есть общая черта — и то и другое взывает к чувству вины.

Я никогда не избавлюсь от глубокой веры в то, что каждая женщина, проявившая ко мне интерес, — несравненная красавица.

Лучше обойтись без замка, чем без любви.

Трудно исцелиться от несчастного детства. От тепличного детства излечиться, наверное, невозможно.

Говорят, не стоит возвращаться в места своего детства — очень уж они уменьшаются в размерах.

Те, кто ностальгирует по детству, на самом деле сожалеют о тех временах, когда кто-то их опекал.

Лишенный пространства и времени, отныне я обитаю в контейнере с вечностью.

Положение узника кошмарно, оно превращает человека в скороварку.

Постучи писателя по голове — не произойдет ничего. Но попробуй его запереть — и он обретет память.

… когда люди закрывают глаза на бесчеловечность, виноватых вообще не бывает.

Я всегда мечтал быть свободным электроном, но вечно отсекать свои корни невозможно.

Никакой эволюции, мы с детства запрограммированы обществом, делающим нас безнадежно инфантильными.

Хотите кого-нибудь привязать к себе — бросьте его.

… воображение есть форма памяти.

С молчанием живых смириться труднее, чем с молчанием мертвых.

Если долго прикидываться, что у тебя нет никаких проблем, останешься без воспоминаний.

Одно из возможных определений любви: это электрошок, пробуждающий воспоминания.

Литература часто помнит то, о чем сами мы забыли; писать — значит читать в себе.

Если самые красивые в мире девчонки принадлежат к неблагополучному социальному слою, значит, сам Господь Бог решил восстановить на земле хотя бы подобие справедливости.

Ушедшая любовь не возвращается.

Дети хотят невозможного: чтобы ничто никогда не менялось.

Пессимизм служит ему броней: он всегда готов к худшему и никогда ничему не удивляется.

Если я пишу о кокаине, то причина этому одна: я вижу в нем символ нашего времени.

— Папа!
— Да?
— Что тебе больше нравится: считать, думать или находить?
— Э-э-э…
— Ну как ты любишь говорить: «я считаю, что…», «я думаю, что…» или «я нахожу, что…»?
— Ну-у… Мне кажется, «я нахожу, что» звучит как-то скромнее.
— Значит, ты любишь находить.
— Больше, чем считать или думать. Это легче.

Детство — тот же роман.

… сюжет для романа не более чем предлог, канва, главное — человек, стоящий за текстом, личность, которая ведет рассказ. До сих пор я так и не нашел лучшего определения для литературы, чем возможность услышать человеческий голос. Изложение истории — не цель, и персонажи просто помогают выслушать кого-то другого, кто может оказаться моим братом, моим ближним, моим другом, моим предком, моим двойником.

Кокаин — метафора вечного настоящего, без прошлого и без будущего. Поверьте, эта штука не может не покорить весь мир, и мы стоим на пороге всепланетной интоксикации.

Они [дети]обвиняют родителей в эгоизме, хотя на самом деле эгоисты — это они сами, потому что постоянно требуют от родителей самопожертвования.

Это моё мнение, и я его разделяю.

Ужасно! Чем старше я становлюсь, тем быстрее умнею!

Детство ускользает от меня, как предутренний сон; чем старательнее я бужу воспоминания, тем быстрее они растворяются в тумане.

После Первой мировой войны измученные французы поняли, что лучше быть живым хитрецом, чем мертвым храбрецом.

Облечение ощущений в слова вдыхает жизнь в воспоминания, так что это занятие можно сравнить с эксгумацией трупа.

Я живу в своем детстве, располагаюсь в нем поудобнее, как на кушетке у психоаналитика.

— Вы хотите умереть?
— Послушайте, комиссар, мое здоровье вас не касается, — до тех пор, пока оно не угрожает вашему.

Камера предварительного заключения — это такое место во Франции, где на минимум квадратных метров приходится максимум боли.