Фредерик Бегбедер

Дети хотят невозможного: чтобы ничто никогда не менялось.

Ночь меняет местами приоритеты. Важные вещи отступают на второй план, самые незначительные детали выпирают на передний.

… упорство в бессмысленных поисках восхищает.

Великие книги, как и любовь, заставляют нас иначе смотреть на мир.

Как же мне одиноко в этой семье, которая каждую минуту напоминает мне о том, что я не создал своей.

Любовь по-прежнему самый сильный наркотик.

Нет ничего уродливее мужчины, который мнит себя красавцем.

Прямо не верится, до какого идиотства можно довести пятидесятилетнего мужика, имея тонкую талию и умея работать языком.

Её грудь позвала его в путь.

Лишенный пространства и времени, отныне я обитаю в контейнере с вечностью.

Люди не знают, чего хотят, до тех пор, пока им это не предложат.

Гедонизм — идеология людей, потерявших надежду.

Глобализация – это возможность чувствовать себя везде как дома и вместе с тем как бы за границей. Хорошо путешествовать под крылом глобализации, при условии, само собой, что у вас до хрена евро и вы не отличаетесь особой глубиной восприятия. Я езжу по миру, но ничего не вижу, потому что нечего видеть. Все страны похожи на мою. Что в лоб, что по лбу. Все одеты одинаково, как из инкубатора, и ходят в одни и те же магазины. Единственный положительный результат подобной уравниловки: весь мир у меня дома, а раз уезжать – это все равно что оставаться, то почему бы не уехать?

Каждый, кто подавляет в себе любовь, превращается в ничтожество и заболевает.

На ошибках учатся, вот почему от успеха тупеют.

Так уж устроена жизнь: стоит вам почувствовать себя хоть чуточку счастливым, она не замедлит призвать вас к порядку.

Дружба строится всю жизнь — врага можно нажить за секунду.

Дамы и барышни, дорогие читательницы, если у вас есть женатый любовник, сжальтесь над его женой, не душитесь хмельными пахучими духами. К черту «Коко», «Пуазон», «Обсессьон» и, главное, никакого «Раша». Будьте милосердны. Заранее благодарен вам за тех и за других.

Положение узника кошмарно, оно превращает человека в скороварку.

Они [дети]обвиняют родителей в эгоизме, хотя на самом деле эгоисты — это они сами, потому что постоянно требуют от родителей самопожертвования.

После Первой мировой войны измученные французы поняли, что лучше быть живым хитрецом, чем мертвым храбрецом.

В действительности в показной молитве больше суеверия, чем веры.

Счастье — это такая вещь, или ты сам от него лопнешь, либо как минимум, пару тройку убийств оно от вас потребует

Никто не хотел состариться со мной рядом (даже я сам!). Я никогда не влюблялся и ни разу никому не доставил довольствия. Любовь стоит слишком дорого, у меня не хватало средств.

Наш образ жизни напоминает позолоченную пилюлю для самоубийцы.

Детство — тот же роман.

В двадцать лет я думал, что знаю о жизни все. В тридцать выяснилось, что я не знал ничего. Десять лет я потратил, чтобы узнать то, что потом придется выбросить из головы.

… смысл слов не важен, если они сокращают дистанцию между людьми.

Шедевры не терпят поклонения, им нравится жить – иными словами, они хотят, чтобы их читали и зачитывали до дыр, обсуждали и осуждали; в глубине души я убежден, что шедевры страдают комплексом превосходства (давно пора опровергнуть злую остроту Хемингуэя: «Шедевр – это книга, о которой все говорят и которую никто не читал»).

Анна садится в такси, я тихонько захлопываю дверцу, она улыбается мне из-за стекла, и машина трогается… В хорошем кино я побежал бы за ее такси под дождем, и мы упали бы в объятия друг другу у ближайшего светофора. Или она вдруг передумала бы и умоляла бы шофера остановиться, как Одри Хэпберн – Холли Голайтли в финале «Завтрака у Тиффани». Но мы не в кино. Мы в жизни, где такси едут своей дорогой.

В ночных клубах надираются, чтобы кадриться, и результат на лицо: клеишься ко всем бабам подряд, потому что застенчивость тонет в алкоголе. Проблема в том, что впоследствии в нем тонет и эрекция. Правительство ошибается, заявляя, что «злоупотребление алкоголем опасно для здоровья»: напротив, это прекрасное средство от СПИДа!

Между свободой и счастьем я выбрал свободу.

Теперь он приобщался возвышенного, касался вечного, смаковал жизнь, воспарял над никчемной суетой, постигал простоту бытия.

Евро был изобретен специально для того, чтобы непристойно высокие заработки богачей выглядели в шесть раз скромнее.

Я всегда мечтал быть свободным электроном, но вечно отсекать свои корни невозможно.

Во время погребальной церемонии на кладбище Банье триста рекламщиков старательно пускали слезу; особенно усердствовали те, кто ненавидел Марка и давно желал ему погибели: они стыдились того, что их мечта сбылась, и одновременно прикидывали, кого же им теперь ненавидеть.

Я бы не прочь уехать, как Березовский или Абрамович, но не могу. У меня не получится жить нигде, кроме этой старой вонючей промерзшей дыры — моей ***ской родины.

В общем-то Оруэлл правильно сделал, что кончился от чахотки. Благодаря ей он не успел увидеть, до какой степени оказался прав.

— Милая, я девушек не люблю, я их гублю.

А я-то считал, что хочу быть единственным в своем роде! Не хочу быть единственным в своем роде; все такие.

Я никогда не останавливаюсь на достигнутом: если мне нравится девушка, я хочу влюбиться, влюбился — хочу ее поцеловать, поцеловал — хочу с ней переспать, переспал — хочу поселиться под одной крышей, живу под одной крышей — хочу жениться, женился — встречаю другую девушку, которая нравится. Мужчина — животное ненасытное, он вечно выбирает из нескольких вариантов фрустрации. Будь женщины похитрее, не давались бы в руки, чтобы заставить бегать за ними всю жизнь.

Но я убеждена: если у человека вообще нет желаний, значит, он либо совершенно счастлив — либо сдался. Счастливой я себя никак не могу назвать. И сдаваться не собираюсь. И, хотя я не верю в магию, я считаю, нужно загадывать желания, это символ надежды, жест доверия к собственной воле, указание на цель. Может быть, если сказать вслух, чего ты хочешь, оно станет реальным — наметишь свой путь, легче будет его пройти. Давай, собери в точку позитивные мысли: думай о том, чего хочешь, загадай желание, а потом постарайся его осуществить.

— Моя жена терпеть не может сюрпризы.
— Именно поэтому она и вышла за вас?

Никакой эволюции, мы с детства запрограммированы обществом, делающим нас безнадежно инфантильными.

Надо пересмотреть догматы долоризма, согласно которым стать гениальным можно только самоуничтожаясь. А на самом деле происходит обратное: если вы гениальны, окружающие вас уничтожают (Антонен Арто догадался об этом уже в 1947-м: «Ван Гог – самоубийца руками общества»).

— Вы хотите умереть?
— Послушайте, комиссар, мое здоровье вас не касается, — до тех пор, пока оно не угрожает вашему.

Я нахожу, что во фразеологии и языке Католической церкви слишком явно присутствует идея морковки и палки: молишься – будешь вознагражден, попадешь в рай; грешишь – отправишься в ад!

… если б мы умерли нам бы не удалось пожаловаться на жизнь.

Моя судьба — не площадь Согласия, нет в ней ни света, ни блеска, это для тех, кто поважнее. И пью я, чтобы позабыть, что обо мне позабыли. Живу без всякого смысла.

Уж лучше бы Богу не существовать, тогда Ему не пришлось бы стать самым страшным из всех алиби.

Эта наша встреча открыла мне одну вещь: оказывается, лучшее, что можно сделать на похоронах — влюбиться.

Это моё мнение, и я его разделяю.

Непонимание между мужчинами и женщинами возрастает, если они не знают, что любят друг друга.

Смириться с ничтожностью человека — вот начало мудрости.

Не правы те, кто считает, что заголовок менее важен, чем содержание: он так или иначе влияет на наше нерадивое чтение.

Плохие времена становятся хорошими воспоминаниями.

Держу пари, что любовь невозможна. Выиграв, я ничего не выигрываю. Проиграв теряю все.

Всё, что угодно, только не глупые глаза!

В любом случае, когда я иду в кино с Франсуазой, мне больше нравится смотреть на ее профиль, чем на экран. От тебя у меня кружится голова – в твою сторону. У меня начинает ломить шею: фильму надо быть действительно на высоте, чтобы сравниться с тобой. Я смотрю, как ты смотришь кино. Если ты смеешься, я решаю, что фильм смешной. Если плачешь, я решаю, что он трогательный. А если ты зеваешь, я засыпаю.

Я приобщаю вас к наркотику под названием «новинка», а вся прелесть новинок состоит в том, что они очень недолго остаются таковыми.