Александр Ильич Гитович

Верю я, что оценят потомки
Строки ночью написанных книг, —
Нет, чужая душа не потемки,
Если светится мысли ночник.
И, подвластные вечному чувству,
Донесутся из мрака времен —
Трепет совести, тщетность искусства
И подавленной гордости стон.

Мне на днях предъявили угрюмый упрек —
И, казалось бы, выхода нету:
Будто все, что я в сердце скопил и сберег,
Только вам выдаю по секрету.
Если правильно люди о том говорят,
Значит, надо условиться вместе,
Что Поэзия — это секретный доклад
На всемирном читательском съезде.

Я лгать не буду, что сожжен жестоко
Июльским ветром, как трава степей
Под небом беспощадного Востока.
И я не стал наивней и глупей.
Нет, милая. Не мучась, не ревнуя
И уходя от лишней суеты,
Я небеса за нашу страсть земную
Благодарю. Благодари и ты.

Отложу раскрытую тетрадку,
С полки томик Бунина сниму —
Видно, было и ему не сладко
Зимовать в деревне одному.
Я и сам бы этой ночью вьюжной
Выпил малость, сидя у огня, —
А собаку покупать не нужно:
Слава богу, две их у меня.

Мы знали все: дороги отступлений,
Забитые машинами шоссе,
Всю боль и горечь первых поражений,
Все наши беды и печали все.
И нам с овчинку показалось небо
Сквозь «мессершмиттов» яростную тьму,
И тот, кто с нами в это время не был, —
Не стоит и рассказывать тому.
И если уж газетчиками были
И звали в бой на недругов лихих, —
То с летчиками вместе их бомбили
И с пехотинцами стреляли в них.