Сергей Лукьяненко | Страница 2

— … просьба Гесера и Завулона о помощи была нами услышана и принята положительно, — улыбнулась ведьма.
— Но? — спросил я. — У тебя где-то на кончике языка застряло «но». Скажи его скорей, а то можешь поперхнуться.

Справедливость, — глядя мне в глаза, ответил Михаил. — Всегда правильна только справедливость.

Как легко принимать жертвы — и как трудно их требовать. Смерть в миллион раз честнее благородства и преданности. Смерть — последняя истина, которую можно дарить и принимать. Она вершина жизни, она никогда не притворялась красивой.

Наверное, лучшие в мире дипломаты — восточные. «Да» и «нет» не говорят, но это вовсе не значит, что они воздерживаются…

— Вот читал я тут недавно Генри Миллера… — неожиданно изрёк водитель.
Вид водителя не внушал надежда даже на то, что он читал модных Мураками и Коэльо. Честно говоря, насчёт Тургенева, Джека Лондона и Стругацких тоже существовали изрядные сомнения…
— Слушай, вот не понимаю я этой высокой литературы! Читаю, читаю… Что за беда такая? Если высокая литература — значит или говно едят, или в жопу трахаются! Вот как себя пересиливать — и читать такое?
— Вы не пересиливайте, — посоветовал я. — Читайте классику.
— Я Тютчева очень люблю, — неожиданно сказал водитель. И замолчал — как обрезало. Так мы и доехали до Студёного проезда — молча и в размышлениях о высокой литературы.

Настя заглянула мне в глаза.
— Зачем мы живём, Денис?
— Чтобы быть живыми, — ответил я, отпирая дверь.

Всегда найдется упрямец, который не поверит, что «так сделать нельзя», и придумает, как это сделать можно.

Ты же большой мальчик, должен понимать, что четко работающий транспорт, порядок и безопасность на улицах, вежливые люди и хорошая медицина – это все достижения диктатуры.

Тяжело быть матерью-одиночкой. Особенно в России.

Настоящий страх рельефен, чёток и задействует тебя полностью. Ты его видишь, слышишь, обоняешь и осязаешь. Ты можешь его попробовать на вкус… Если у вас есть шестое чувство — страх и его возьмёт в оборот.

… Но человек разумный тем и отличается от человека дикого, что умеет подавлять свои желания.

Не замечая смерти и тлена, растут травы и звери. Забывая о смерти и тлене, живут люди…
Человеку свойственно противостоять разрушению. Сам смысл человеческого существования состоит в этой вечной, яростной борьбе, которую невозможно выиграть — но в которой нельзя и уступить.

Месть — штука хорошая, но только если у тебя не осталось ничего, кроме мести…

Дурдом «Солнышко».

Михаил вздохнул.
— Я очень боюсь, что наши отношения после этого уже никогда не будут прежними.
— Да-да. Так сказал Холмсу доктор Ватсон, застёгивая брюки… Не тяни.

Веришь только тогда, когда любишь.

На лице Рустама появилась улыбка.
— Ты напомнил мне одного человека из Хорезма. Хитрого купца, которому я задолжал… и пообещал исполнить три его желания. Он долго думал, а потом сказал: «Хочу помолодеть, исцелиться от всех недугов и стать богатым — это раз». Нет, юный маг. Мы не станем играть в эту игру. Я не исполняю желания, я отвечаю на один вопрос.

И всё-таки поневоле унаследованный страх холодком елозил между лопатками. Что поделать — непоротое поколение до сих пор лежит поперёк лавки. Ждёт, пока для него розгу срежут.

— Глупость несусветная, — сказал я. — Все эти громкие слова и красивые позы… «они не пройдут», «все-таки она вертится», «родина или смерть», «готов умереть за свои убеждения» — все это становится чушью, когда приходит настоящая смерть… Все это — для детей. И для взрослых, которые ими манипулируют…
Наталья одобрительно кивнула.
— Но она все-таки вертится, — сказал я. — Ведь так? Она вертится, а они не пройдут, родина остается родиной, даже если смерть становится смертью, и никто не готов умереть, но иногда проще умереть, чем предать…

Все люди как люди, один я в мокрых штанах и в поисках приключений.

Пить пиво на детской площадке – это старинная советская традиция. А куда еще могла податься молодежь, желающая выпить… ну, допустим, пива? На рестораны денег нет, пабов и баров в СССР не существовало, в крошечных квартирках – мама, папа, бабушка, брат с сестрой и родственник из деревни, приехавший в город за колбасой… не разгуляешься. Вот и сидели на детских скамеечках и карусельках великовозрастные дети, еще недавно ковырявшиеся в песочницах, а теперь распивающие пиво в родных дворах…

Победим! Соберёмся всей толпой — и победим. Вместе и черта бить веселее.

Таможенник должен быть готов вступить в схватку, получить очередь в упор и вернуться на рабочее место.

Убеждать других — занятие неблагодарное. Особенно если эти другие имеют свою непоколебимую точку зрения по всем вопросам.

Никто не выйдет из скорлупы, даже тот, кто родился без неё.

Как говорится в известной иронической присказке, «пассажиры экономического класса прилетают одновременно с пассажирами первого, только гораздо дешевле».

Гибкость — наше второе имя. Как иначе мы выжили бы в мире, полном кровожадных грубых мужчин?

Говорил мне отец: «Когда женишься до двадцати, то женишься не на женщине, а на своих фантазиях».

Нельзя давать людям бессмертие, если они всего лишь звери.

— Есть вещи, которые исправить нельзя, — согласился я.
А про себя добавил: «Но есть и те, которые исправить можно».

Я не стал спорить. Ну как спорить с человеком, который не может ничего объяснить, а говорит «знаю»?

И я понял, чего мне тут так сильно не хватало: нормальных людей. Безумная бабка по фамилии Белая, ее дебильная прислуга, убийцы в черном, даже Феликс, появившийся как чертик из коробочки, — все это были не люди, а персонажи театра абсурда. Такие же странные, как скребущее щупальцами по берегу чудовище или спешивший на рандеву с ним скоростной танк, только в человеческом облике.
А вот женщина, пьющая чай, была настоящей. Обычной. Самые обычные и банальные вещи — они-то как раз и есть настоящие. И даже эта мысль настоящая — потому что банальная донельзя.

Да и в жизни, если разобраться – вора, укравшего кошелек, граждане могут убить на месте, а ловкого мошенника, обворовавшего страну на миллиард, терпят и даже готовы им восхищаться.

Ненавижу женские истерики! Это совершенно нечестный прием в отношениях между мужчинами и женщинами! Хуже женских истерик — только мужские.

Нет, Надя не смутилась. А вот Кеша покраснел и опустил глаза.
— Надя, я боюсь, у нас очень мало времени, — сказал я. — Может быть, всего несколько часов. Кеша должен сказать своё первое пророчество. Он знает как. Но у него не получается.
Мне кажется, что ты можешь ему как-то помочь.
— Может, мне его поцеловать? — невинным голосом спросила Надя. — Для воодушевления? В мультиках всегда помогает!
Вот ведь маленькая… маленькая… нет, не ведьма, конечно. Но что-то от ведьмы в ней есть. Как в любой женщине.

А за окном мерзость, гадость, сырость, Бог репетирует следующий потоп, мокрые люди гавкают друг на друга и занимаются всякой ерундой.

Но для большинства сотрудников офисная жизнь — квинтэссенция существования.

Для пустоты времени не существует.

Реки красноречия уже заполнили озёра моего внимания, о рахат-лукум моего сердца!

Извините, если помешал, сегодня действительно прекрасный день, чтобы умереть.

— Может, я и жестокую вещь скажу, — продолжал Борис. — Но нам, мужикам, в этом проще. Мы в крови и муках не рожаем. Сунул, вынул и пошёл. Конечно, своя кровь — это святое. Но по большому-то счёту… женщины – они всегда к дитю ближе. А мы дальше.
Выдав эту потрясающей глубины философскую мысль, Борис сделал театральную паузу. Затянулся. И сказал:
— Вот потому, не чувствуя глубинной, природной связи со своими отпрысками, мы, мужики, должны разумом понимать свои обязанности. Воспитывать, защищать… Женщина — на инстинктах. Как животное. Мы — от разума. Как люди. Так уж устроила это мать-природа!

Меняются люди. Империи вечны — даже рассыпаясь в прах они продолжают жить. Неизменными, победоносными — в кадрах хроники, в строках летописей. Меняются люди — им сложнее. Даже оставаясь бессмертными они умирают.

Я думаю, что существо, у которого есть чувство юмора, не может быть совсем уж плохим…

Надо будет научиться готовить. А то у меня в репертуаре всего два блюда: яйца жареные и курица отварная. Можно подумать, что я испытываю личную неприязнь к несчастной птице и стараюсь уничтожать её вместе с потомством всеми возможными способами.

— Ты все еще живешь в каком-то уродливом мире. — Наталья покачала головой. — Мире, где важны деньги, власть, положение в обществе; в мире жадных детей… Расслабься! Ты вышел за эти рамки. Главных нет. Мы все равны. Честно исполняй свою функцию — и у тебя все будет хорошо.

Бытует мнение, что самым гнусным преступлением на свете является убийство детей. Убийство стариков вызывает презрительное возмущение, но уже не будит инфернального ужаса. Убийство женщин также воспринимается крайне неодобрительно – как мужчинами (за что женщин убивать-то?) так и женщинами (все мужики – сволочи!)
А вот убийство человека мужского пола, с детством распрощавшегося, но в старческую дряхлость не впавшего, воспринимается вполне обыденно.
Не верите?
Ну так попробуйте на вкус фразы: «Он достал парабеллум и выстрелил в ребенка», «Он достал парабеллум и выстрелил в старика», «Он достал парабеллум и выстрелил в женщину» и «Он достал парабеллум и выстрелил в мужчину». Чувствуете, как спадает градус омерзительности? Первый тип явно был комендантом концлагеря и садистом. Второй – эсэсовцем из зондеркоманды, сжигающим каждое утро по деревеньке. Третий – офицером вермахта, поймавшим партизанку с канистрой керосина и коробкой спичек возле склада боеприпасов.
А четвертый, хоть и стрелял из парабеллума, легко может оказаться нашим разведчиком, прикончившим кого-то из трех негодяев.

Все-таки есть что-то в шарлатанских теориях о влиянии имени на характер человека. Всякие Андреи-Александры-Сергеи или Лены-Маши-Наташи могут быть кем угодно. А чуть-чуть в сторону от вечно популярных имен – и они начинают влиять.
Вот с именем Клава хорошо быть поварихой. Не обязательно толстой, но крепкой. И звать тебя будут лет с двадцати пяти «тетя Клава». Потому что «тетя» и «Клава» неразделимы.

Каждый, кто лунной дорогою ходит,
В город волшебный однажды приходит.
Дышат, как воздухом, там вдохновением.
Все архитекторы там — сновидения.
Греет там солнце, а не банкноты.
Будешь влюблён — не сочтут идиотом.

— Я не с Аркана. Я наш, земной. Но ты мне не верь, потому что верить нельзя никому.
— Как говорил старина Мюллер в «Семнадцати мгновениях весны», — не удержался я, — «верить нельзя никому, мне — можно».
— Мюллеру, если хочешь, можешь верить. — Дима кивнул. — Мёртвым можно верить.

Зато теперь полный порядок — 5% живут за счёт 75%, а оставшиеся 20, довольно похрюкивая, вместо десятилетней очереди на квартиру по десять лет выплачивают автокредит!..

Есть люди, которым необходимы препятствия. Для того, чтобы крушить их и идти дальше.

Никогда не мог понять, почему женщины проводят так много времени у плиты. Что там так долго делать? Кинул в воду мясо или курицу, включил плиту, оно всё само и варится. Через час накидал макарон или картошки, овощей каких-нибудь — вот и готова еда. Ну, посолить ещё надо не забыть, это самое сложное.

— Иди, Антон. Я позвоню тебе завтра утром.
— Мой номер…
— Знаю я твой номер. — Она вздохнула. — Иди уж. Ты тут всё-таки натоптал, а мне ещё пол мыть. Нянечек не хватает, уборщиц не хватает, зарплата в садике маленькая. Ты же за швабру не возьмёшься? Тебе мир надо спасать. Вот и иди, спасай.

Жизнь даёт человеку три радости — семью, друзей и работу.

– Нас ещё учили не предавать друзей, родных и Империю.
– А если одно из предательств было неизбежным?
– Всегда есть компромисс, девочка.
Рашешь встала. Подошла к нему, совсем близко. Приблизила губы и прошептала в самое ухо:
– Нет. Не всегда. И тогда надо выбирать тех, кто сможет простить.

Светлый, ты пойми, жизнь она сложная, не чёрно-белая, а цветная и в крапинку. Есть, конечно, и такие, что злодеи до глубины души, а есть и праведники во всём. Но такие долго не живут. А большинство — оно разное. В людях всё намешано…

Это был кабак! Это было что-то столь же вульгарное, как ресторан «Прага» на Новом Арбате…
Пошлость вообще бессмертна…
Здесь всего было слишком много. Хрусталя, серебра, крахмала. Какая-то незаметная грань была перейдена, и помпезная роскошь превратилась в безвкусицу.

… Человеку, чтобы ощущать себя в уюте, отдохнуть, обязательно надо отгородиться от окружающего мира. И проще всего это сделать, сменив одежду!

У детей существуют два способа передвижения, один из которых утрачен большинством взрослых. Первый – это плестись и волочиться. Второй – это бежать вприпрыжку. Как правило, нормальный ребенок первым способом движется в школу, а вторым – обратно.
У взрослых, как вы понимаете, утрачен второй способ.

Пошлость вообще бессмертна.