Генрих Бёлль

Клоун, который начал пить, скатится по наклонной плоскости быстрее, нежели запивший кровельщик упадёт с крыши.

Вы обращаетесь с любовью, как с бенгальским огнём… а она — динамит.

Счастье, которое длится больше секунды или больше двух-трёх секунд, — для меня пустой звук.

Моё состояние, которое некоторые критики характеризовали как «лирически-ироническую весёлость», скрывающую «горячее сердце», на самом деле было не чем иным, как холодным отчаянием, с каким я перевоплощался в марионетку; впрочем, плохо бывало, когда я терял нить и становился самим собой.

Я покраснел. Мне стало неловко, я вспомнил, что никогда не посылал цветов Мари. Конечно, я ей отдавал все цветы, которые мне преподносили на выступлениях, но я никогда не покупал цветов специально для нее, да и за букеты, которые мне преподносили, тоже обычно приходилось платить самому.

Я рыл канаву через любимую дедушкину куртину роз, прямо на мраморную копию Аполлона Бельведерского, и уже радовался той минуте, когда статуя рухнет от моих землепроходческих стараний, но радоваться было рано: статую свалил не я, а маленький веснушчатый мальчуган по имени Георг — он нечаянно взорвал и себя и Аполлона фаустпатроном. Герберт Калик прокомментировал это происшествие весьма лаконично: — К счастью, Георг был сиротой!

Судя по её неудержимому рыданию, в ней было немало сентиментальности.

Не надо тревожить ушедших мгновений, не надо их воскрешать.

Думай о клоуне: он плачет в ванной и проливает кофе себе на шлёпанцы.

Мгновения невозвратимы — их нельзя ни повторить, ни разделить с другими.