В империи кича властвует диктатура сердца.
Культура растворяется в несметном множестве продукции, в лавине букв, в безумии количества. Исписанные листы бумаги громоздятся в архивах, более печальных, чем кладбища, ибо в них никто не заходит даже в День поминовения усопших.
— Что ты хочешь, чтобы я сделал для тебя?— Я хочу, чтобы ты был старый. На десять лет старше. На двадцать лет старше!Этим она говорила ему: хочу, чтобы ты был слабый. Чтобы ты был такой же слабый, как я.
Он давно понял, что люди испытывают слишком большое удовольствие при виде ближнего в моральном унижении, чтобы позволить ему испортить это удовольствие каким-то объяснением.
Она испытывала сейчас такое же удивительное счастье и такую же удивительную грусть, как и тогда. Грусть означала: мы на последней остановке. Счастье означало: мы вместе. Грусть была формой, счастье — содержанием. Счастье наполняло пространство грусти.
Любить кого-то из сострадания — не значит любить его по-настоящему.
