Пепел Клааса стучит в моё сердце!
— А ты боишься Бога?— Нет. А ты?— А я боюсь…— Почему?— Не знаю.— Я, вообще-то, тоже боюсь, но всё время забываю об этом.
Сын мой, мы тем больше любим наших любовниц, чем дороже они нам стоят. С рабами то же самое… Чем больше возлюбленный повелитель взвалит на них налогов и конфискаций, тем больше будут они его страшиться и любить. Благодаря мне в Нидерландах за ересь погибло пятьдесят тысяч человек, теперь я покидаю престол, а они хнычут. Сын мой, делай с ними — как я: будь с ними милостив на словах, суров на деле, и когда настанет день твоей кончины, они горько вздохнут и скажут: «Ах, добрый был государь…» и заплачут.
Сын мой! Обожди немного, я помогу тебе! Я подойду сзади и трахну его чем-нибудь тяжёлым по башке!
— Мы все дураки! И я, и ты, и Уленшпигель! Дураки, Тиль! Потому что мы дохнем ради всех этих знатных господ, а они в это время соблазняют наших жен, поедают кабаньи окорока, мясо, рыбу, птицу на английских оловянных тарелках и запивают французским вином.— Легкомысленны твои слова. Я живу не ради ветчины, пива и дроздов, а ради торжества свободы! Не толстым брюхом спасают Родину, а гордым мужеством. И тем, что безропотно несут тяготы вплоть до самой смерти.
— Ты куда?— Домой!— Ламме! Ты что!?— Я не могу терпеть! Я больше не могу терпеть! Ни минуты!— Ламме, мой верный друг! Не надо роптать на судьбу, ибо нет ничего прекраснее, чем скитаться и терпеть нужду во имя свободы!— Хватит! Довольно! Ну её к черту, эту проклятую свободу! Какой в ней прок? Что с ней делать? Мне холодно, Тиль! Холодно! В неё не завернёшься, как в овечий тулуп, в твою проклятую свободу. Я хочу жрать, а её не поджаришь на вертеле. С ней не ляжешь в постель, как с женой. Это вообще пустой звук! Это ничто, Тиль!
