Грустные цитаты | Страница 22

И всё-таки поневоле унаследованный страх холодком елозил между лопатками. Что поделать — непоротое поколение до сих пор лежит поперёк лавки. Ждёт, пока для него розгу срежут.

Слов — нельзя забыть. Они — незабвенны. И прекрасна мысль о браке: «Не выгонять из дома жену, даже если и не любишь её». Защита женщины, защита сироты; защита могущей только быть обиженною. Люди не заметили, что это «новое правило о жене» на самом деле разрушает каждый дом, всякую семью. То есть, что в общем-то и мировом, космическом смысле, — это есть потрясение и изничтожение быта и бытия народов. «Так сострадательно к Марии», но так безжалостно к «женскому полу», который с сих самых пор перестанут брать в жены, потому что как же и для чего жить с прокислой женой, ворчуньей, несносной и сплетницей, которая вдобавок даже колотит мужа. Таким образом, Христос насадил отвратительный брак и отвратительный тип брака. «Но слово сострадания к Марии или Лукерье, этой страдалице — так прекрасно». Замечательно, что уже предвидя «после такой своей заповеди», что люди перестанут жениться, перестанут заводить «свои домы», Христос сейчас же построяет и идею монастыря, давая заповедание «о скопчестве Царства ради Небесного». И — так незаметно, под видом только «бывает». «Бывают скопцы» от того и от того: но высшие из них есть «Царства ради Небесного». Семья — разрушена, монастырь — готов.

Никакие истины не могут излечить грусть от потери любимого человека. Никакие истины, никакая душевность, никакая сила, никакая нежность не могут излечить эту грусть. У нас нет другого пути, кроме как вволю отгрустить эту грусть и что-то из нее узнать, но никакое из этих полученных знаний не окажет никакой помощи при следующем столкновении с грустью, которого никак не ждешь.

Именно об этом доктор и хочет с ней теперь поговорить — о том, что она увидела в то утро. Он объясняет: если не проговорить всё — особенно всё то, что она тогда увидела, — ей будет куда тяжелее пережить это горе. Память, говорит доктор, это как шрапнель в ноге у Эрнеста, проговорить — значит вытащить её, иначе нога будет гноиться и нарывать. <...> Её обложили со всех сторон: «Говори! Говори! Говори!» Словно воспоминания — это зверь и его можно выгнать из норы.

Некоторые люди всю свою жизнь сидят, ожидая одного-единственного поезда, а под конец выясняется, что они даже до железнодорожной станции добраться не сумели.

Нам всем есть, что терять. В каждой битве мы рискуем оставить безутешными тех, кто нас любит.

Господи Иисусе! А что бы было, кабы клинья были не кожаные, а деревянные?

— Видишь ли, — начинает мама, — ты не можешь всё время делать то, что тебе захочется. Нужно думать и о других. О тех, кто тебя любит.
— О ком?
— О тех, кто тебя любит.

Никто никогда не поймет твоей печали так, как переживаешь ее ты.

Быть отвергнутым — это больно в любом возрасте.

Если бы отец мой и дед встали из гробов и посмотрели на все происшествие, как их Ермолай, битый, малограмотный Ермолай, который зимой босиком бегал, как этот самый Ермолай купил имение, прекрасней которого ничего нет на свете. Я купил имение, где дед и отец были рабами, где их не пускали даже в кухню… Эй, музыканты, играйте, я желаю вас слушать! Приходите все смотреть, как Ермолай Лопахин хватит топором по вишневому саду, как упадут на землю деревья! Настроим мы дач, и наши внуки и правнуки увидят тут новую жизнь… Музыка, играй!

Его повесили, как пса,
Как вешают собак,
Поспешно вынув из петли,
Раздели кое-как,
Спустили в яму без молитв
И бросили во мрак.
Швырнули мухам голый труп,
Пока он не остыл,
Чтоб навалить потом на грудь
Пылающий настил,
Смеясь над вздувшимся лицом
В жгутах лиловых жил.
x x x
Над Ним в молитве капеллан
Колен не преклонил;
Не стоит мессы и креста
Покой таких могил,
Хоть ради грешников Христос
На землю приходил.

Смерть снова вторглась в комнату, где только что веяло бессмертием; вошла мягко и безмолвно, как упрёк твари, обращённый к человеку, этому всеядному убийце, который, разглагольствуя о мире и любви, перерезает горло овцам и глушит рыбу, чтобы набраться сил и продолжить разглагольствовать о мире и о любви, не исключая и Бодендика — мясоеда, слуги Господа.

С пятилетнего возраста я только и делаю, что коллекционирую потери…

Чем дольше я держу глаза закрытыми, тем дольше всё остаётся, как было.

Понимаете? Мы неизлечимые романтики, мечтаем о том, что никогда не произойдет.

— Я люблю вас.
— Это ваша беда.

Русь слиняла в два дня. Самое большее — в три. Даже «Новое Время» нельзя было закрыть так скоро, как закрылась Русь. Поразительно, что она разом рассыпалась вся, до подробностей, до частностей. И собственно, подобного потрясения никогда не бывало, не исключая «Великого переселения народов». Там была — эпоха, «два или три века». Здесь — три дня, кажется даже два. Не осталось Царства, не осталось Церкви, не осталось войска, и не осталось рабочего класса. Что же осталось-то? Странным образом — буквально ничего.

Не стоит бояться счастья. Оно быстро проходит.

— Что ты видел? Что?! — Габриэль разозлилась.
— Ты шла с ним под руку, улыбалась, и, казалось, что весь мир принадлежит тебе… — прошептал он, вспоминая ту картину, и то, что было с ним после.
Габриель засмеялась сквозь слезы.
— Ты серьезно? А что я, по-твоему, должна была сидеть дома и оплакивать твой эгоизм? Сколько лет я, как преданная собака, тебя жду? Сколько, Крис? Сколько, за это время, я тебе простила всего? Ложь. Измены. Жестокость. Сколько раз я, изо дня в день, находила тебе оправдания, почему все происходит именно так, а не иначе? Или ты думаешь, что слова не бьют? Не убивают? Ошибаешься… — Габи подошла к нему почти вплотную. Ее пальцы, как тогда, в их первую встречу, нежно коснулись его подбородка, скользя по щеке, а карие глаза смотрели с таким разочарованием. — Ты, раз за разом, убивал меня словами, чтобы потом воскресить, и снова растоптать. Верность? Да, нет, откуда? Я же лгу тебе! Любовь? Да быть такого не может! И я опять лгу. Мне нечего тебе дать, ты сам это говорил. Ты говорил, что тебе стыдно за меня перед своими друзьями, ведь я – простушка из провинции. У меня нет тех знаний, которыми вы обладаете, нет того опыта, что вы имеете. Я не ела изысканной пищи, и не носила вещи от модных дизайнеров. И, увы, мне уже не восемнадцать а, в скором времени, тридцать…

Я — забытый остров среди океана, без прошлого и без будущего.