Стефани Майер

— Увидимся завтра, — вздохнула я.
— Для тебя это слишком долго? Я подавленно кивнула.
— Приеду утром, — пообещал он и, потянувшись ко мне, легонько погладил по щеке…

– Знаешь, мне кажется, причина не во мне, – прошептала я. – Это ее тело… Она ведь симпатичная, да?
– Да. Мелани очень симпатичная. Я бы даже сказал, красивая. Но несмотря на ее красоту, она мне чужая. Я не испытываю к ней никаких… чувств.
– Это всего лишь тело.
– Ничего подобного. Неважно, какое у тебя лицо, важно, что оно выражает. Мне все равно, какой у тебя голос, мне дороги твои слова. Не имеет значения, как ты выглядишь в этом теле, твои поступки говорят сами за себя. Ты прекрасна.

Знание дается тому, у кого хватает мудрости им воспользоваться. А мудрость приходит со временем.

У кого хватит мужества лицом к лицу столкнуться с печально известной ожесточённостью этого вида, человеческим врагом, который убивает так легко, так бездумно?

Ты слишком молода, чтобы знать, чего захочешь через десять или пятнадцать лет. И слишком молода, чтобы отказаться от всего этого, не подумав как следует.

Когда ты живёшь ради схваток, ради крови, то отношения с другими остаются поверхностными и связи легко рвутся.

Мне довелось почувствовать прочность уз в этой семье – именно семье, не клане. Эти золотоглазые отвергают собственную природу. Однако взамен они обрели нечто большее, чем удовлетворение желания. Я наблюдал за ними, пока сидел тут, — и прихожу к выводу, что такая привязанность и дружеская поддержка невозможна без миролюбия. Оно и лежит в основе их жертвы. В них нет агрессии, от которой на наших глазах гибли огромные южные кланы, раздираемые междоусобицей. Нет жажды власти.

— Эдвард, я расскажу ей, куда ты её везёшь. Точно расскажу.
Он замер. Затем смерил любимую сестру яростным взглядом.
— Ты такая мелкая, но раздражать умеешь по-крупному.

Уже поздно, — повторил Эдвард тихим, убаюкивающим голосом, мягким, как шелк. – Спи, моя хорошая. Пусть тебе снятся счастливые сны. Ты единственная, кто запал мне в сердце. И оно всегда будет принадлежать только тебе. Спи, моя единственная.

Люди, грубые и разнузданные, так часто убивали друг друга, что убийство стало частью их жизни. За тысячелетия они изобрели разнообразные истязания: даже сухие официальные выкладки приводили меня в ужас. Войны бушевали почти на каждом континенте – узаконенное убийство, убийство по приказу, порочное и весьма эффективное. Представители мирных наций отворачивались, чтобы не видеть, как их сородичи умирают от голода на их пороге. Богатые ресурсы планеты распределялись неравномерно. И что самое мерзкое, их отпрыски – новое поколение, на которое мой вид чуть ли не молится, надежда на будущее – слишком часто становились жертвами жутких преступлений. И виноваты в этом не незнакомцы, воспитатели и опекуны. Страшными ошибками и алчностью люди подвергли опасности весь земной шар…

Многое изменилось, только вот через себя я перешагнуть не могу. У тебя свои принципы, у меня — свои.

— Может быть, — ответила она. — Джейк, я не говорю, что будет легко. Но как я могу не верить в волшебство, когда столько всего пережила?
— В волшебство?!
— А ты тем более. — Белла улыбнулась, высвободила одну руку и прижала её к моей щеке. Ладонь была теплее, чем сначала, но все равно холодная по сравнению с моей кожей — впрочем, как и любой другой предмет. — В твоей жизни непременно случится волшебство, и всё станет прекрасно.
— Не неси чепуху.

Некоторые деловые контакты лучше держатся на страхе, чем на деньгах.

Джейкоб указывал на орла, с невероятной высоты пикировавшего к поверхности океана. Он остановился в последнюю минуту, лишь на мгновение, коснувшись когтями поверхности воды. Затем он улетел прочь, а в его когтях трепыхалась здоровенная рыбина.
— Ты видишь это повсюду, — сказал Джейкоб отчужденным голосом. — У природы свои неизменные законы — есть охотник, и есть добыча, бесконечный круговорот жизни и смерти. И ты пока еще ни разу не видела, чтобы рыба пыталась поцеловать орла. И никогда этого не увидишь. – усмехнулся он.
Я деланно усмехнулась ему в ответ, хотя во рту все ещё оставался горький привкус.
— Может, рыба и пыталась, — предположила я. — Трудно понять, о чем думает рыба. Орлы, знаешь ли, очень привлекательные птицы.

— Мама часто роняла его в детстве, — подумала Ли.
— Видимо, на голову.
— А ещё он грыз решётку от кроватки.
— Наелся свинцовых белил?
— Похоже.

Он знает, что во мраке, но свет обитает с ним.

Как будто между нами, словно цветок меж страниц толстой книги, зажато плоское солнце, которое сжигает бумагу.

Джейкоб, знаешь, у выражения «я же говорил» есть родной брат: «заткни рот».

Никто не рождается на свет мудрецом, поэтому молодым следует прислушиваться к словам стариков.

Я не знала, что здесь принято считать красивым, но вдруг ясно увидела, что передо мной – воплощение красоты. От него невозможно было оторваться. И как только я поняла, лицо исчезло.

Больше всего на свете мы хотим того, чего не можем получить.

Когда тело мелани касалось Джареда, это было как лесной пожар — огонь, который несся по пустыне, пожирая все на своем пути. с Иеном все было иначе, совсем по другому, потому что мелани не любила его как я. не лесной пожар, а движение расплавленной магмы глубоко под земной корой — не обжигающее, но неумолимо меняющее облик Земли

Мучительно было смотреть ему в глаза и видеть там приговор.

Чёрные глаза полыхнули такой ненавистью, что я невольно сжалась. В тот момент до меня дошел смысл выражения «убить взглядом».

Правда — это сильное оружие. Его надо использовать осторожно.

Страх лишал сил, подгонял непослушные, нескладные конечности вперед и в то же время сковывал. Убегать, спасаться – всё, что оставалось.

Думал, Ньютон тащит твой хладный труп, чтобы закопать в лесу!

Люди часто используют для обозначения печали метафору «разбитое сердце». Я всегда считала это гиперболой, общепринятым описанием того, что не имеет физиологической подоплеки, вроде «зеленой тоски», а потому не ожидала внезапной боли в груди. Я рассчитывала на тошноту, на ком в горле, может быть, даже на слезы. Но откуда взялась эта боль, резкая, свербящая, раздирающая грудную клетку? Как же так?

Они были чудовищами, но иногда даже чудовищ можно оправдать.

Впрочем, за его усмешкой скрывалась неуверенность: он ведь предоставил мне свободу выбора, я могу отказаться. Возможно, на это он и наделся. Напрасно!

Жизнь меняет нас, но мы всё равно должны следовать своей дорогой.

Он гладил меня по волосам и шептал:
— Ты всего лишь человек.
— Это самое жалкое оправдание из всех, что я когда-либо слышала.

Быть человеком слишком опасно: того и гляди попадёшь в беду. Такая, как я, не должна быть человеком: столь невезучее существо не может оставаться беззащитным.

Когда знаешь, что кто-то страдает под твоей крышей — это как болячка, которая свербит, а почесать нельзя.

Есть дела поважнее моего сердца — и всё-таки оно разрывалось от боли.

Какой будет моя жизнь без него? Пустой и бессмысленной!

К могуществу ведет лишь один путь. Всего один, зато верный. Тренировка!

… эмоция: нечто на грани гнева, с толикой вожделения и каплей отчаяния.
«Ревность», — просветила меня Мелани.

Я его люблю. Не за красоту, не за богатство! По мне, так лучше бы обойтись и без того, и без другого. Тогда пропасть между нами не казалась бы такой глубокой.

Восемь полных жизней, восемь планет, и ни на одной я не встретила того, за кем пошла бы куда угодно. Я так и не встретила любимого. Почему сейчас? Почему ты?

Как жаль, что он не дождался ответа: я бы попыталась объяснить, и, возможно, он бы даже понял. В конце концов, разве есть что-то важнее любви? Для Души любовь — смысл существования. Именно любовь всегда была и будет моим ответом.

Мне кажется, именно патрульные машины создают пробки на улицах.

Не суди о том, чего не понимаешь.

— Если бросить лягушку в кипящую воду, она от туда выпрыгнет, — объяснил Джеб. — А вот если посадить её в кастрюлю с прохладной водой и поставить на медленный огонь, лягушка не догадается о том, что происходит, пока не станет слишком поздно. Варёная лягушка. Простой пример, как постепенными действиями добиться свого.

Разговор с неодушевлёнными предметами – всегда плохой признак.

Эмоции человеческих тел сильнее любой логики.

На кону стояла информация, которую я обязалась хранить, каким бы невыносимым пыткам меня не подвергли. Но такой пытки я не ожидала: угрызения совести, смущение, замешательство, любовь к моей человеческой семье. Как больно!..

Ад не так-то и плох, если у тебя есть свой личный ангел.

— Я просто хочу всё делать правильно!
— Это невозможно, как бы тебе не хотелось.

Джеба распирало от гордости, меня бы не удивило, если бы он похлопал себя по спине, — так, для пущего эффекта.

Я бы не сказала, что ты любовь всей моей жизни, потому что надеюсь, что буду любить тебя гораздо дольше этого. Любовь моего существования.

Сердце дрогнуло и забилось… Мне хотелось смеяться над собой. Мой родной, любимый Джаред шел меня убивать.

— Вот это досадно.
— Вовсе нет, — подначила я парня. — Разве можно назвать досадным нежелание некоторых говорить то, что они на самом деле думают? Даже если кое-кто постоянно делает еле заметные намеки, роняет таинственные замечания, от которых потом не спится по ночам, разве это можно назвать досадным?

Что, бесцеремонно пялиться уже вошло в правила приличия? Или правила приличия на меня больше не распространяются?

Прошлое не дает тебе видеть настоящее.

А я впервые ощущала каково это — в чем-то отличаться. В человеческой жизни я не выделялась ничем. <...> Я хорошо училась, но никогда не выбивалась в круглые отличники. Спорт во всех видах точно отпадает. Художественные или музыкальные способности — тоже мимо. Никаких особенных талантов. А за чтение книг призы не дают. И только сейчас осознала, что давно уже оставила надежду хоть в чем-то блеснуть. Просто жила как живется, слегка выпадая из рамок привычного мира. Теперь все разом перевернулось. Я удивительная — и для самой себя, и для остальных!

— Элис, что бы ты ни придумала, я боюсь, это выходит за границы дозволенного Чарли.
— Если ты свободна, то какие могут быть границы?
— Ну, хотя бы границы континентальной части США.

Я, Душа по имени Странница, люблю тебя, человек Иен. И буду любить всегда, в любом обличье: Дельфином, Медведем, Цветком, неважно…

Вольтури сдались. Они ведь на самом деле трусы, хотя и прикидываются крутыми. Как и все тираны.

Мальчишники устраивают для тех, кому горько видеть, как проходят последние холостяцкие дни.