Иллюзия отражения

– В России никто и ни от кого не ждет помощи. Ни от властей, ни от милиции, ни от докторов, ни от адвокатов, ни от страховых обществ – ни от кого! Помнишь трагедию в Швейцарии?
– Напомни.
– Там фуникулер застрял в туннеле. И – начался пожар. Европейцы дисциплинированно ждали спасателей. Потому что такова была инструкция. Потому что им это пообещали – по трансляции. Потому что они исправно платили налоги и имели право на помощь! Русские были в одном вагоне. Они ничего ни от кого не ждали. Выбили стекла, выбрались из вагона и ушли сквозь огонь. Они спаслись. Остальные задохнулись в дыму. Все до одного.
Ты понял, Дронов? Вы всегда спасаетесь сами. Потому что знаете: сам себя не вытащишь, хоть за волосы – пропадешь! И все притом – верите в чудо! Не в аттракцион, не в карнавал, не в блесточную феерию – в чудо!

– Неузнанным можно остаться только в толпе.
– Думаешь?
– Проверено. Там нет ни личин, ни масок. Толпа сама – единое существо и подчиняет всех своим законам. Индукция.

Какой прок от чьих-то смертей, – кроме чувства удовлетворения, конечно, – если они не приносят прибыли?

Некогда один мой преподаватель говорил так: некоторым университетский диплом не просто не нужен, но вреден: он дает им основания думать о себе то, что они собой совершенно не представляют. И – это всего лишь диплом, бумажка. А есть еще автомобили, яхты, украшения…

Любой путь – всего лишь путешествие из дома домой. И в пути этом мы обретаем то, чего потерять нельзя.

– Она была адекватна?
– Смотря в чьем понимании. Для поэта ее суждения показались бы вполне здравыми, для чиновника…
Префект поморщился так, словно разжевал лимон:
– Вот в это – особое мироощущение поэтов – я, простите, не верю. Если у них не будет денег на кусок хлеба…
– Они все равно останутся поэтами.

Людям нужны жутковатые сказки, чтобы освободиться от страха смерти, только и всего.

Порой наша жизнь становится мнимой, как полет сорвавшегося с ветки листа. И еще грустнее становится оттого, что и сам полет этот подчинен не зависящей от нашей воли игре ветров и стихий, какие могут вознести, а могут и прибить прямо в тлеющий костер уже утерянных достижений, разрушенных карьер и выжженных тоскою самолюбий… И выбора ни у кого никогда нет.
Но для себя я точно знаю одно: если ветер усиливается, нужно идти ему навстречу. Только тогда можно взлететь.

– Подумайте сами, почему производство ракет, бомб, авианосцев считается престижным, значимым, законным, а производство наркотиков – нет? То же оружие. И – громадная индустрия. Что мне добавить к этому? Что вся история человечества – это история оружия? История войн? История уничтожения? Без противостояния не было бы прогресса. – Сен-Клер помолчал, улыбнулся. – Я вижу, вы со мной не вполне согласны. Или – совсем не согласны. Но мир этот никому не изменить.

Люди очень любят себя, и они любят себя всякими! А зеркало… Что зеркало? Только стекло. – Подумал, добавил грустно: – Оно не выявляет уродства, но и не скрывает его. Да, люди обожают себя. О-божают! Делают из себя божков! Идолов! Кумиров! И – поклоняются себе самим и – больше никому. Таков мир.

Богатство позволяет не слишком беспокоиться о старости. Жажда умереть молодым позволяет беспокоиться о ней еще меньше.

– Жизнь – игра. Нужно только правильно выбрать команду. Если играешь не за тех – всегда в проигрыше.
– А в какой команде играешь ты?
– Ни в какой. Я только подсчитываю время игры. Для каждого.
– Зачем ты все время стреляешь?
– Зачем? Мне скучно.
– Но там же люди…
– Они все равно когда-нибудь умрут. Тогда – какая им разница?
– Ты бы у них спросил.
– Это у тебя я могу спросить. У них – нет. Они – толпа.
– Тогда спроси у меня.
– Я же знаю, что ты ответишь.
– И что же?
– Каждый в отдельности думает, что весь мир – его. Я тоже так думаю. А раз так – зачем мне спрашивать тебя о чем-то? Для себя я уже знаю ответ. Свой. Зачем мне твой?
– Подожди… – Я пытался подобрать слова и – не мог. А должен был, должен, должен… – Подожди, – снова заговорил я. – Каждое наше действие во всякий момент времени рождает новое будущее.
– Я не хочу жить будущим.
– Почему?
– Потому что его нет.
– Прошлого у тебя тоже нет?
– Тоже. Оно прошло.
– А память?
– Какой в ней прок? Если в прошлом было много боли и мало ласки, зачем это помнить?
– А разве ты можешь приказать себе это забыть?
– Для того чтобы вспоминать, нужен досуг. А я очень занят.
– Убийством и разрушением?
– Это очень увлекательно.
– Разрушение – и есть твое настоящее?
– И твое тоже.
– Но в нем еще больше боли.
– Что мне до нее? Она чужая.
– Чужой боли не бывает! Как и чужой войны! Если ты причинил ее, она вернется к тебе!
– После? Потом?
– Да.
– Этого я не боюсь. У меня нет «после». У меня нет «потом». Я даже не думаю никогда над этим. Я просто убиваю время.
– И людей.
– Это увлекательно.
– Может, ты что-нибудь построишь?
– Из песка?
– Хотя бы.
– Бессмысленно. Да и нет здесь песка. Только этот город. Да и тот…

Когда гибнут свои, их заносят в списки жертв; убитых врагов всегда именуют трупами.

– Ага. Не уходи никуда, Дрон.
– Через парапет? Я не хочу становиться звездой.
– Все хотят. Не у всех выходит.

Пулю вообще заполучить легче, чем миллион.

… случайность – лишь звено в цепи закономерностей. Просто мы эти закономерности не видим. Одни потому, что просто не дано. Другие – потому, что не хотим замечать.

Чтобы куда-то вернуться, это нужно покинуть. Если не уходить, будет мучить тоска по всему, чего ты никогда не узнаешь… Но и гарантий возврата нет. Грустнее другое: никуда невозможно вернуться: мир меняется, и мы вместе с ним.

– Так все-таки, почему вы нам рекомендуете Дронова?
– Я уже объяснил.
– Это – единственная причина?
– Нет. Вы назвали место: Саратона. Дронов сейчас именно там. Его не нужно специально вводить.
– Что он там делает?
– Живет.
– Просто живет?
– Просто живет.
– Разве сейчас хоть кто-то может позволить себе роскошь жить просто?..
– Завидуете, Сергей Анатольевич?
– Ничуть. Простота – хуже воровства. Человечек скрывается в вымышленном мире, а жизнь… Она этого не прощает. Никому.
– Мир Дронова не вымышленный. Он просто другой. Отличный от нашего с вами.
– Вот это и раздражает.

– Слушать – людям вообще не свойственно. Каждый хочет говорить. Самовыражаться. Или хотя бы – делиться чем-то тягостным. Потому что делиться успехом люди не желают: находят таких же успешных, отгораживаются стеною установлений от остальных, словно боясь заразиться чужой незадачливостью. А вы – другой. Для нашей ярмарки тщеславия – редкая птица.
– Ну что вы, Шарль. Разговаривать с вами мне было просто интересно. Очень многие люди жаждут, чтобы их выслушали, но очень немногим есть что сказать.

Люди часто принимают решения, оценить последствия которых им не дано. Просто потому, что жизнь – не результат решений, а процесс, и предвидеть, к чему приведет самое продуманное решение или самое благое начинание, многим не дано. Боюсь, мне тоже. Да и в решениях, как и в поступках, человеком часто движут эмоции, а не какой-либо план.

Все политики и революционеры во все времена провозглашали высокие цели и избирали низкие средства. Полагая, что достигнутая цель оправдает все. Но цели они не достигали никогда. Потому что даже самые жестокие из тиранов и завоевателей были всего лишь бичом для лукавых народов, хлещущим и уничижающим их попущением Божиим для вразумления оставленных жить…

Так уж случается в жизни, что все мы снова и снова, как в ранней юности, оказываемся в начале пути. У подножия. И заснеженная вершина Килиманджаро все так же сияет недостижимым покоем, и то, что ты был на этой вершине или рядом, совсем рядом, теперь вспоминается сном, видением, миражом…
И нужно все начинать сызнова. И даже прошлое твое кажется мнимым, несущественным, и даже когда ты возвращаешься в знакомые, но давно оставленные тобою места, то так и не можешь поверить, что все, что происходило здесь когда-то, было для тебя единственным, неповторимым, важным. Было когда-то твоею жизнью. И тогда понимаешь, что со временем и сам ты изменился уже настолько, что не можешь вернуться к себе – прежнему… Хотя… В глубине души ты так и остался прежним: веселым и застенчивым мальчуганом, принимающим эту жизнь на веру – так, как только ее и надо принимать.
И лишь затаенная горечь в глубине сердца напоминает о том, что за спиною – череда потерь, предательств, разочарований… И ты запрокидываешь голову и смотришь на звезды. И понимаешь, что и это пройдет.

Что такое жизнь? Она складывается из наших воспоминаний и из наших слез, из наших надежд и разочарований, из наших представлений о ней и из нее самой – такой непостижимой хотя бы потому, что каждый человек видит лишь фрагмент мозаики и недоумевает часто, почему же все произошло именно теперь и именно с ним. И если случай скверен, у человека остается выбор между отчаянием и терпением, а если счастлив – между благодарностью и тщеславием. И это притом, что большинство людей вовсе не считают себя образом и подобием Божием, а полагают единственным солнцем во Вселенной, вокруг которого вертится и мир, и космос, и все сущее.

– Слушай, может, тебе в психоаналитики податься? Они бешеные деньги загребают.
– Не хватит ни образования, ни таланта. Да и сбрендить боюсь.
– А в родном отечестве?
– Ты давно его покинула. Там всего Фрейда вместе с Юнгом, Берном и Фроммом заменяет добрая сорокоградусная подруга. И – беседа с хорошим человеком. Лучше случайным.

Он вовсе не стремился к самоубийству. Просто желал покончить с той жизнью, которой жил и которая ему опостылела.

Тоска наступает тогда, когда человеку не хватает в жизни чего-то важного. Существенного. Того, без чего ему не живется. У одного это – слава и почет, у другого – карьерная тусовка, у третьего – деньги. А на самом деле… Людям не живется без жизни. И что тому виною – усталое воображение, повседневная рутина или что-то еще… Так уж выходит, что у большинства людей жизнь складывается из ожидания. И надежды на то, что станет лучше.

Кажется, О. Генри сформулировал: если тебя окружает роскошь, не важно, кому она принадлежит. Эта мысль ложна. Кому что принадлежит – это и есть самое главное. Особенно если дело касается роскоши. Она – развращает. И делает людей ее безвольными рабами. А если эта роскошь принадлежит не им… их рабство становится абсолютным.

– Узнал что-то новое?
– Скорее старое.
– Да?
– Если какая-то неприятность должна случиться, она случается.
Диего поморщился:
– Еще что-нибудь?
– Из всех неприятностей случается именно та, ущерб от которой больше.

Если творчество – это одиночество, то власть – бездна.

Дом. Так уж устроены люди, что стараются назвать домом любое жилище, в котором задержались хоть на какое-то время. И хотя все мы умом понимаем, что тесное обиталище на теплой, но чужой земле домом от того не становится, а все же… Жить легче, если считать именно так.

– Поверь, в меня не каждый день выпускают обойму браунинга. Хотя, может быть, ты стреляла совсем не в меня.
– Я же тебе все объяснила.
– Ага. А я продолжаю комплексовать.
– Комплексовать?
– Извини, я неудачно выразился. Теперь время такое: неприлично называть вещи своими именами. Никто из женщин не скажет: «Я боюсь быть нелюбимой», скажет: «Я боюсь располнеть». Никто из мужчин не скажет: «Я боюсь умереть, так ничего не создав и не воплотив, даже не попытавшись рассказать, каким я был, что чувствовал, кого любил…» Скажет: «У меня бессонница и головная боль. Наверное, вчера выпил лишнего». Это просто страх.
– Страх…
– Да. Быть неуспешными, нелюбимыми, никому не нужными… Страх непризнания себя в этом мире. Страх смерти при жизни. Страх смерти после смерти. На этом острове страх отчетливее, чем где бы то ни было. Потому что здесь весело. Порой настолько, что хочется плакать. Но – негде. Разве только в комнате смеха.

Счастлива? Была ли я счастлива? О да. Я и теперь счастлива… моими воспоминаниями. Ведь все ушедшие живы в моей памяти, они предо мной – словно наяву, живые, молодые, веселые… Да, я счастлива. Вот только переносить это счастье мне порой невмоготу.

Никогда, никогда я не думала, что так люблю и так дорожу собой. До того, что готова пустить себе пулю в висок.

– Лет семь назад ходили какие-то слухи… – продолжил хозяин кабинета.
– Слухи – вещь упорная. Куда более упорная, чем факты. Надо же и людям власти чем-то тешить свое воображение.
– Вы произнесли «люди власти» так, словно хотели сказать «чернь».
– Каждый слышит то, что хочет услышать.

Бессмысленно вытягивать кого-то из трясины, если ему там уютно. Или он сопротивляется. А сопротивляется потому, что ему кажется, что будет он слишком непригляден. И из-за этого своего представления предпочитает жизнеутверждающе погибнуть.

Барон Данглар сокрушенно покачал головой. Чувствую, меня он оставил на десерт. Бесчестный и коварный русский, служитель «империи зла»… А что поделать? А ничего. Клише, какие втюхивали в голову западного обывателя более полувека, так и останутся в тех, кто их принял за чистую монету. А если уж говорить правду… Мы и к себе-то злы, так кто к нам будет добр? Бессмысленно жить мы не хотим, а осмысленно – не умеем.

С умниками порой так и случается: пока они доказывают миру свою неповторимость и гениальность, приходит сильный, наглый и дерзкий и ставит крест на всех их начинаниях и завершениях.

Понятно, что события, предоставленные сами себе, имеют тенденцию развиваться от плохого к худшему, но есть в круговороте катящегося с горы снежного кома и положительная сторона: когда разнонаправленные события нарастают настолько, что превышают определенную критическую массу, все неясности и неувязки исчезают сами собой, а ситуация предстает перед наблюдателем во всем блеске. Если, конечно, наблюдатель к этому времени не смят этим самым комом и не утрамбован под лавиной.

– Он нарушил правила. А правила созданы для того, чтобы их выполняли. Всегда. Кажется, я разъяснил это вам недавно. Но вы были невнимательны, господин Дронов.
– Из всякого правила делают исключения, – с сомнением произнес я.
Барон промолчал. Дошел до поданной ему машины – горе-карабинеров уже увезли, – плюхнулся на сиденье, разлепил губы и сказал:
– Исключения? Делают. Но не для всех.

– А знаешь, Дронов, почему я стала тем, чем стала? Просто сначала я жила, как предписано: «Весь мир улыбается тебе!»
– А потом?
– Потом – «Весь мир смеется над тобой!».
– Не так плохо.
– Но истина оказалась не в этом.
– Да?
– Однажды я поняла: миру я совершенно безразлична. Он самодостаточен и равнодушен. А люди таковы, что постоянно используют тебя. Словно тряпку – для стирания пыли с заплесневелых душ.