Лоренс Даррелл

— Входит ли в ваши планы написать роман, пока вы здесь?
— Только в том случае, если я буду лишен всех прочих средств самоудовлетворения.

… но знаете, в безнадежных случаях мы, доктора, всегда выписываем последний, безнадежный рецепт, если пациент — женщина: когда наука уже ничем помочь не в силах. Вот тогда мы говорим: „Если бы она могла быть хоть чуточку любимой!»

Дневник — последний источник, к коему следует прибегать, если хочешь узнать о человеке правду. Ни у кого не хватает смелости выложить все до конца — на бумаге: по крайней мере там, где речь заходит о любви.

Мы и расстались, не сказав ни слова, в маленьком скверике, где солнце выкрасило медленно умиравшие деревья в цвет кофе; расстались, просто обменявшись взглядом, словно хотели навеки друг в друге остаться.

Свет яркой личности манит мотыльков. И вампиров.

Трудно противостоять желаниям сердца: если оно чего-то очень захочет, то купит все равно и заплатит душой.

Как полезны иногда бывают несостоявшиеся романы!

А французу если скажешь: «Я не смогу отдаться тебе, пока не представлю себе пальму», — он тут же схватит топор и помчится рубить ближайшую.

У застенчивости есть такой закон: ты можешь только отдавать себя трагически тем, кто менее всего способен тебя понять.

Похмелье: рот набит обгоревшими бабочками, такое ощущение, словно всю ночь проходил на глазных яблоках…

… привычка и разочарование — обычные сиделки у смертного одра любви…

Самая опасная в мире вещь — любовь из жалости.

Реальностей на свете всего лишь столько, сколько ты дашь себе труд представить.

Меня тошнит, когда ко мне ходят, как на могилу к мёртвому котёнку.

… невзирая на явную антипатию, сразу возникшую между двумя этими женщинами, — антипатию по взаимному сходству, так сказать, — с нею вместе росло странное чувство близости, ощущение редкостного сродства душ.

Есть в любви такой закон — так называемый нужный человек всегда приходит слишком рано или же слишком поздно.

В здравом уме и твердой памяти истина невыразима. Она — именно то, что «промелькнуло и скрылось», — опечатка, способная выдать весь фарс с головой.

Мужчина многих может желать, но желаю не значит — нужна. Других я могу хотеть, вы мне — нужны.

Против графы «Вероисповедание» он написал: «Протестант — просто в том смысле, что я против».

Но разве не все мы обитаем друг у друга на теплых мелководьях душ, разве нам дано заглянуть за барьерные рифы, туда, в темно-синюю бездну?

Влюбляться же в приличном обществе просто не принято.

Наш мир основан на чем-то очень простом. Из чего и смысла нет выводить космические законы, но это «что-то» так же просто уловить и поймать, как, скажем, нежность, простую нежность изначальной связи – между животным и растением, дождем и почвой, семенем и деревьями, человеком и Богом. Я хотел бы думать о своей работе, как о колыбели, в которой философия уснет с пальчиком во рту. Помолчи немного, и ты почувствуешь ток нежности – не силы, не славы, не прощения от грехов, не жалости, не сострадания, этих вульгарных выдумок иудейского ума, только и способного представить человека корчащегося под кнутом. Нет, та нежность, о которой я говорю, совершенно безжалостна.

Неужто слепота сопутствует любви по определению?

Бальтазар однажды заявил, что может простейшими средствами вызывать в людях любовь, и даже предлагал эксперимент: только-то и нужно сказать каждому из двух никогда не встречавшихся ранее людей, что другой страстно жаждет видеть его, никогда не встречал никого столь безумно… и так далее. Способ этот, он клялся мне и божился, осечек не знал и знать не будет.

Смерть художника — не повод для раскопок. Должно только улыбнуться и отдать поклон.