Чарльз Паллисер

А может ли существование быть безопасным? Ведь все мы идем стезей, окутанной туманом, и, когда порыв ветра открывает в нем просвет, видим под ногами узкую, как лезвие, тропу, а по сторонам – бездонные пропасти.

Когда тебя отвергли и заставили страдать, возникает мысль, что обидчик того и добивался и злобные намерения будут руководить им и в дальнейшем. Эта мысль мучительна, но она же и утешает: выходит, ты обидчику по-прежнему небезразличен. Однако, думая так, почти всегда ошибаешься: никто не ставит целью тебе навредить, это получается случайно. Чаще всего ты обидчика просто не интересуешь. Не он делает тебе больно – ты сам причиняешь себе боль.

Просто поражаешься, когда вполне достойные люди начинают видеть в других достойных людях бесчестных негодяев только потому, что их взгляды на какой-то вопрос расходятся.

Мучить ближних стремится только тот, кто сам несчастен?

А разве такой должна быть религия? Утешительной сказкой? Я, подобно римским стоикам или моим любимым англосаксам до обращения в христианство, предпочитаю правду, какой бы суровой она ни была.

Могу только гадать. Избыточное насилие говорит обычно о том, что убийца приходится жертве родственником, возлюбленным или близким другом.

Если вы намерены убить всех, кто умнее вас, вам немало придется попотеть.

Поистине жуткая мысль: как часто люди благородные и снисходительные обращают свою любовь к тем, кто ее не заслуживает.

Трудно думать хорошо о человеческом роде.

Мы обменялись улыбками незнакомых людей, подозревающих, что между ними существует какая-то связь и впереди новая встреча.

Когда любишь, то доверяешь другому оценку твоей значимости, а когда тебя бросают, нисколько не сомневаешься: причина в том, что ты не стоишь ни гроша. Это похоже на смерть.

Странное дело: решишь не затрагивать в разговоре определенную тему – и она тут же просится тебе на язык.

Именно в этом – в ученых занятиях – сосредоточиваются порядок, разум и истина.

Как быстро мы прощаем себе обиды, причиненные ближним, когда возникает нужда в помощи последних!

Ужасно, когда из-за чужого счастья тебе становится печально на душе.

Особенно трудно, когда тебе причиняет боль человек, бывший твоим другом и потому знающий, как тебя лучше уязвить.

Всегда найдется оправдание тому, чтобы пожертвовать одной жизнью ради спасения многих.

Нет врагов более жестоких и готовых к мести, чем прежние союзники – как и прежние любовники.

От любви до ненависти один шаг, поскольку очень уж велика власть, которую получают любимый над любящим.

Страсть – это часто не более чем юношеская любовь к приключениям, желание оказаться в центре внимания.

В каждом замкнутом сообществе люди любят сплетничать, и не всегда со зла. Но можно не обращать на это внимания. Собственно, как и на другие вещи. Вам не кажется, что для счастья нужно очень немногое? Книги, музыка, несколько добрых друзей.

Есть люди, которые толкают близких на предательство. Они многого требуют от себя и не сознают, как тяжело с ними другим. Их ожидания трудно оправдать. Иной раз им даже бывает приятно, если их подводят.

Одиночество становится нашим уделом только по нашему собственному выбору.

С прошлым нельзя расстаться. Наше прошлое – это мы сами.

Если ты не один, одиночество может ощущаться еще острее.

Разум и вера вовсе не противоречат друг другу. Это системы реальности разного порядка.

К себе мы подходим обычно с более суровыми мерками, чем к другим.

Кошмары как стервятники: нападают, когда мы совсем беспомощны.

Свет существует потому, что есть тьма. Жизнь – потому, что есть смерть. Добро – оттого, что есть зло. Спасение существует, потому что есть проклятие.

Мой принцип как историка состоит в том, что, сталкиваясь с противоречивыми свидетельствами, я выясняю, какой взгляд на события выгодно поддерживать тому или иному очевидцу. Таким путем, как мне кажется, легче всего добраться до истины.

Однако, в сущности, что есть любовь? Если она сама по себе добро, то не все ли равно, какие формы она принимает? Применимы ли к ней понятия «извращение» и «противоестественность»?

Счастье — это нечто большее, чем отсутствие несчастий.

Тому, у кого есть воображение, интересны даже самые обычные вещи. Самое безопасное существование – иные с презрением назовут его заурядным – может таить в себе незаметный посторонним драматизм.