Андрей Платонович Платонов

Сердце мужика самостоятельно поднялось в душу, в горловую тесноту, и там сжалось, отпуская из себя жар опасной жизни в верхнюю кожу. Мужик тронулся ногами, чтобы помочь своему сердцу вздрогнуть, но сердце замучилось без воздуха и не могло трудиться. Мужик разинул рот и закричал от горя смерти, жалея свои целые кости от сотления в прах, свою кровавую силу тела от гниения и двор от вечного сиротства.

— Ты что, дышишь?
— Как вспомню, так вздохну.

… глядели на карандаш с томленьем слабой души, которая появилась у них из последних остатков имущества, потому что стала мучиться.

Сам доедай, у ней в серёдке вареньев нету, это сплошная коллективизация, нам радости мало!

Бабы вскрикивали повсеместно… собаки и другие нервные животные тоже поддерживали эти томительные звуки, и в колхозе было шумно и тревожно, как в предбаннике.

— Мёртвые не шумят.
— Не буду…

Единственное, что могло утешить и развлечь сердце человека, было сердце другого человека.

Старость рассудка — есть влечение к смерти. <...> Душа — излишняя теплота жизни.

… всё равно истины нет на свете или, быть может, она и была в каком-нибудь растении или в героической твари, но шёл дорожный нищий и съел то растение или растоптал гнетущуюся низом тварь, а сам умер затем в осеннем овраге, и тело его выдул ветер в ничто.

Жил с людьми, — вот и поседел от горя…

Он ведь тоже мучается, он, значит, наш.

Ты сознательный молодец, — ты чуешь массы, как животное.

Истина, товарищ Чиклин, забыться на может.

Какую лошадь портит, бюрократ! Прямо скучно смотреть!

Лежи молча. Медведь дышит, а ты не можешь! Пролетарий терпит, а ты боишься!

— Зачем же он был?
— Не быть он боялся.

— От чего бывают мухи, когда зима?
— От кулаков, дочка.